home


Авторизация

Рейтинг




main_image

Царь-девица

В некотором царстве, в некотором государстве жил царь с царицею, у них был сын Василий-царевич, и был к нему дядька приставлен. Померла царица, остался царевич сиротою. Думает царь: не то сына женить, не то самому жениться? Вздумал сам жениться. Взял за себя молодую жену, и сделалась она в доме полной хозяйкою, Василью-царевичу злою мачехой. Пожил с ней царь несколько времени, заболел и помер; а царица связалась с дядькою. Раз зовет Василий-царевич своего дядьку: «Пойдем по городской стене погуляем». — «Пойдем, царевич!»
Пошли; гуляли-гуляли, стали с городской стены спускаться, вдруг из каменной башни окликают царевича три голоса — лев, змей и ворон: «Выпусти нас, Василий-царевич, из неволи! Мы тебя от трех смертей избавим». Спрашивает царевич дядьку: «Слышишь, что у нас на городской стене деется?» — «Нет, Василий-царевич! Ничего но слышу».— «А коли не слышишь, чтоб тебе и вовек не слыхать!» Воротились они домой. Вечером рано ложится Василий-царевич спать, а дядьку от себя отсылает; дядька тому и рад, побежал с мачехой тешиться.
Вот царевич переждал сколько-то времени, встал потихоньку, взял железный лом в двадцать пять пудов, вылез в окошко и пошел к городской стене. Ударил раз-другой и разбил башню; вышли оттуда лев, змей и ворон, обступили кругом царевича и стали ему наказывать: «Слушай, Иван-царевич, нашего наказу! Как были у тебя отец да мать родные, долго они искали тебе невесту и таки выискали — за тридевять земель, в тридесятом царстве высватали за тебя царь-девицу и такой уговор с нею сделали: тебе на иной не жениться, ей за иного замуж не выходить. Уж скоро двенадцать лет, как она ждет тебя — не дождется. Возьми-ка ты завтра гусли, сядь на корабль и ступай по морю погулять. Как только выйдешь на море да заиграешь в гусли, царь-девица сейчас к тебе будет. Только смотри: станет тебя он клонить, а ты спать не моги! Коли уснешь, она тебя не добудится и назад уедет. Да еще тебе скажем: берегись, Василий-царевич, заутро смерть тебя ожидает». — «Какая смерть?» — спрашивает царевич. «Твоя мачеха испечет на змеином сале три лепешки и велит тебе подать; не моги их кушать, лучше в карман положи — через малое время все зло уведаешь».
Как сказано, так и сделано: взял царевич лепешки, положил в карман и пошел на городскую стену; слышит — что-то в кармане ползает, сунул туда руку и вытащил ужа, сунул вдругорядь — вытащил змею, сунул в третий раз — вытащил лягушку. «Правду сказали лев, змей и ворон; съешь я лепешки — все бы это у меня в утробе родилось!» Ворочается царевич домой, берет гусли и говорит дядьке: «Пойдем на корабль, поплывем, по морю погуляем». Дядька побежал докладывать к мачехе: «Царевич-де хочет гулять по морю и гусли с собою берет». Говорит ему царица: «Вот тебе медная булавка, воткни ее царевичу в ворот кафтана; тогда он заснет крепким сном, кто б ни пришел, кто б ни приехал — ни за что его не разбудит!»
Дядька взял булавку и пошел с царевичем на пристань, сели на корабль и поехали в открытое море. Василий-царевич заиграл на гуслях; услыхала ту игру царь-девица из-за тридевяти земель, подымала шесть полков, поспешала на свои корабли легкие и пускалась в путь — к Василию-царевичу. Царевич завидел паруса за три версты и возгласил дядьке: «Чьи это корабли плывут?» — «А мне почем знать!» — отвечал дядька да тем временем вынул булавку и воткнул ее царевичу в ворот кафтана. «Ах! Что-то мне спать хочется», — проговорил царевич, лег и заснул крепким сном.
Вот наехала царь-девица, спустила с своего корабля сходни на корабль Василия-царевича, сошла к нему, стала его будить-целовать, на полотнах качать, нежные речи приговаривать; нет, не могла добудиться. Говорит она дядьке: «Поклонись от меня Василию-царевичу да скажи ему, чтоб ложился спать с вечера, обо мне не печалился: завтра я опять приеду». Сказала и уехала. Как только уплыла царь-девица на версту или две, дядька видит, что теперь до нее голосом кричать — не докричаться, рукою махать — не домахаться, взял да и выдернул булавку. Василий-царевич проснулся и стал дядьке рассказывать: «Виделось мне во сне, будто какая пичужечка вокруг меня увивалась да так-то грустно щебетала, что у меня на душе и теперь тошно!» Отвечает дядька: «Не пичужечка то увивалась — увивалась прекрасная царь-девица, целовала тебя, миловала, на полотнах качала, никак не могла добудиться; уезжая, ни а приказывала, чтобы ты, добрый молодец, ложился гнать с вечера, поутру раненько вставал да опять сюда побывал».
Василий-царевич воротился домой и залег спать с вечера; только с горя, со кручины не мог уснуть крепким сном; поутру встал раным-рано и говорит дядьке: «Поедем на корабле прогуляться!» Дядька побежал к мачехе докладывать, что Василий-царевич опять на море собирается и берет с собой гусли звонкие. «На тебе другую булавку, — говорит ему царица, — сделай нынче то же самое, что и вчера делал». Дядька взял булавку, пошел с царевичем на пристань; сели на корабль и поехали в море. Василий-царевич заиграл на гуслях, да так нежно, сладко, что и сказать нельзя. Услыхала его игру царь-девица, не могла усидеть на месте, быстро вскочила и закричала громким голосом: «Аи вы, корабельщики! Подымайте якорь железные, распускайте паруса тонкие и готовьтесь скорехонько плыть к Василию-царевичу: надо его пораньше застать, пока не заснул непробудным сном».
Понеслись ее корабли по морю, словно птицы быстролетные; за три версты увидал Василий-царевич паруса белые и спросил у дядьки: «Это чьи корабли плывут?» — «А мне почем знать!» — отвечал дядька, вынул булавочку и воткнул царевичу в ворот кафтана. Начала дрема одолевать Василия-царевича, умылся он водою холодною — думал как-нибудь разгуляться! Нет-таки, не стерпел добрый молодец, повалился на палубу и заснул мертвым сном. Приехала царь-девица, спустила сходни на корабль Василия-царевича, сошла к нему, начала его будить-целовать, на полотнах качать; царевич спит — не пробуждается. Принялась на него брызгать, облипать холодной водою: авось проснется! Нет, ничего не помогает. Царь-девица написала письмецо, положила царевичу на белую грудь, ушла на свой корабль и поехала назад; а в том письмеце было написано: «Прощай, Василий-царевич! Не ожидай меня в третий раз; кто меня любит, тот сам найдет!»
Как только отъехала царь-девица, а дядька увидал, что до нее криком не докричаться, рукой не домахаться, тотчас взял да и выдернул булавку. Василий-царевич проснулся и говорит: «Чтоб это значило? Во второй раз мне привиделось, будто какая пичужечка вокруг меня долго увивалася». Отвечает дядька: «Не пичужечка то увивалась, увивалася красная царь-девица, целовала тебя миловала, на полотнах качала, холодной водой обливала, никак не могла добудиться». — «А что у меня на груди за бумага?» — «Это она письмецо написала». Василий-царевич раскрыл письмецо, прочитал и слезно заплакал: «Правду говорили мне лев, змей и ворон, чтоб я ото сна воздержался, да видно — чему быть, того не миновать!» Приходит он домой в сердцах великих, берет ружье в белые руки и идет в зеленый сад горе размыкать. На любимой его яблоне сидит черный ворон да каркает: «Кар-кар, Василий-царевич! Не послушался ты, не сумел ото сна воздержаться — вот теперь и пеняй на себя!» — «Как, — думает царевич, — уж птицы надо мной смеяться стали!» Тотчас навел ружье, спустил курок и обломил ворону правое крыло.
Еще тошней у него на душе стало, вышел в чистое поле, шел-шел, и попался ему пастух с табуном лошадей. «Бог в помощь тебе стадо пасти!» - говорит Василий-царевич. «Добро пожаловать, Василий-царевич!» — «А ты как меня знаешь?» — «Как же мне не знать тебя, коли я у твоего батюшки тридцать лет в пастухах служил. Зовут меня Ивашка белая рубашка, сорочинская шапка; допрежде того был я первым воеводою, да отец твой разгневался и за провинок сослал меня в пастухи». — «Не ведаешь ли ты, Ивашка белая рубашка, коня по мне? Если выищешь мне доброго коня, я тебя по век не забуду и коли буду во времени — опять первым воеводою сделаю». Говорит ему Ивашка: «Не смотря твоей силы, нельзя тебе и коня указать. Вот стоит ракитовый куст, попробуй — выдерни его с корнем».
Василий-царевич ухватился за куст и выдернул его с корнем — под тем кустом лежит меч-кладенец, боевая палица и вся богатырская сбруя: узда в три пуда, седло в двадцать пять пудов, боевая палица в полтораста пудов. «Ну, царевич, дожидай меня здесь, — говорит Ивашка белая рубашка, сорочинская шапка, — поутру пригоню я стадо коней, впереди всех кобылица будет, а вслед за ней жеребец; кинутся они в воду и поплывут далеко-далеко, а как солнышко с полудня своротит да свалит жар, станет тот жеребец выгонять кобылицу в зеленые луга. В те поры смотри не зевай: только ступит жеребец на берег, тотчас и бей его промежду ушей своей; палицей».
Сказано — сделано. На другой день выждал Василий-царевич удобный час, ударил жеребца боевой палицей промежду ушей — жеребец на колени пал; зауздал его добрый молодец уздою трехпудовою, одел на него седельце черкасское и сел на него верхом. Как очнулся жеребец от удара богатырского, как понес Василия-царевича по долам, по лугам, по высоким горам! Трое суток носил без роздыху, и не пот с коня, алая кровь капает. Возгласил тут добрый конь человечьим голосом: «Гой еси, Василий-царевич! Отпусти меня погулять три зари утренние; в синем море я искупаюсь, на росе поваляюсь и буду я твой верный слуга». Царевич отпустил коня; конь погулял три дня и воротился таким сильным бодрым, что лучше того и не видано и не слыхано. Сел Василий-царевич на коня и поехал за тридевять земель в тридесятое государство; долго ли, коротко ли, приезжает он в царство львиное. Говорит царь-лев:  Эй, мои детки семеры! Берите вилы железные, подставляйте под мои очи старые, дайте мне посмотреть а доброго молодца!» Посмотрел, узнал его и обрадо-шся: «Добро пожаловать, Василий-царевич! За твою услугу великую гости у меня, сколько надобно». Накормил его, напоил, спать положил, а наутро в путь-дорогу снарядил. Вот царевич ехал, ехал и приезжает в змеиное царство; царь-змей обрадовался, ласково гостя встретил и ласково проводил. Поехал царевич дальше - в вороново царство. Встречает его царь-ворон и говорит: «Хорош молодец, за что, про что обломил крыло " моего братца родимого? За такой провинок надо с тебя голову снять; да уж так и быть — смертным страхом отделайся». Взял — посадил царевича на крылья, полетел п. сине море и сбросил его и самую глубь. Василий-царевич упал, окунулся в воду и как скоро вынырнул, царь-ворон подхватил его и вынес на сушу. «Поезжай теперь, уда ведаешь!»
Опять сел на коня Василий-царевич, собирается и дальне путь держать. Говорит ему добрый конь: «Крепче держись за меня, Василий-царевич! Надо в три часа, в три минуточки поспеть в тридесятое царство. Под то царство подступил Иван, русский богатырь, рожа шитая, нос плетенный, язык строченый, ноги телячьи, уши собачьи. И ели не поспеем туда в три часа, в три минуточки, то возьмет за себя он царь-девицу». Приехал Василий-царевич к тридесятому царству, мимо Ивана, русского богатыря, проскакал, словно молнией просветил; разъезжались они на двадцать верст, припускали коней навстречу, как ударились боевыми палицами — ажно гром! загремел! Бились-бились, никто не осилеет; приустали добрые витязи и условились дать друг другу перемирье! на три дня. Василий-царевич разбил шатер, лег на отдых и заснул богатырским сном.                                    
Третьи сутки на исходе, а он псе спит. Стал его будить! добрый конь: «Гой еси, Василий-царевич! Не время! спать, время вставать, с Иваном, русским богатырем, бой начинать». Разъезжались витязи на тридцать верст, разгоняли коней навстречу, бились-бились — ни тот, ни другой не осилеет; взяли перемирье еще на три дня. Царевич лег в шатре и опять уснул. Третьи сутки на исходе, будит его добрый конь: «Гой еси, Василий-царевич! Полно спать, время вставать. Ивану, русскому! богатырю, голову сымать». Вскакивал Василий-царевич, седлал своего жеребца наскоро, подпруги натягивал натуго — не для бодрости, а для крепости; едет он, под ним конь пляшет, а Иван, русский богатырь, едет, под ним конь слезно плачет.                                               
Разъезжались они на пятьдесят верст, припускали коней навстречу, как ударились — земля задрожала! Иван, русский богатырь, промах дал, не сдержал в рука боевую палицу, пала она острием наземь и ушла в глубину на три сажени; а Василий-царевич угодил его коню прямо в грудь, посадил того коня задом на сырую землю, самому Ивану-богатырю снял буйную голову. «Теперь путь мне, доброму молодцу, не заказан; возьму-ка я гусли звончатые да пойду в любимый сад царь-девицы». Взял гусли, пришел в сад да заиграл так нежно и сладко, что и сказать нельзя.                                                           
Услыхала ту игру царь-девица, зовет своих нянюшек-матушек, дает им портрет Василия-царевича и посылает в свой любимый сад: «Бегом бегите, хорошо разглядите, не приехал ли Василий-царевич? Не он ли в саду на гуслях играет?» Нянюшки-мамушки побежали, посмотрели, с портретом сличили, вернулись к царь-девице и докладывают: «Нет, то не Василий-царевич на гуслях играет; хоть и схож на него, а все не он: Василий-царевич куда прекраснее!» Отвечает им царь-девица: «Ах вы глупые - неразумные! Ведь царевич теперь от великих трудов изнурился, оттого и портрет не приходится!» Бросилась сама в сад, тотчас узнала своего суженого, брала его за руки белые и вела его в свои терема высокие. Обвенчались они, отпраздновали свадьбу и поехали в государство Василия-царевича. Мачеху и дядьку приказал на воротах расстрелять, а сам с молодою женою стал жить-поживать да добра наживать.
 

1.jpg